Вместо биографии (Рассказывает В.Г.Тихомиров)

Рисовать Изабелла начала, как и все, в детстве, но не бросила это занятие и повзрослев. Однако довольно долго краски и рукоделие оставались только хобби на фоне профессиональной литературной работы. Владея шестью языками, Изабелла переводит английскую, шведскую, датскую, норвежскую, исландскую поэзию и прозу. В частности, ею переведена "Аниара" - знаменитый космический эпос шведского лауреата Нобелевской премии Харри Мартинсона - и стихи замечательной поэтессы начала века Эдит Седергран.

        Многое изменилось в тот год, когда Izabo приехала и поселилась там. С этого момента художество и рукоделие постепенно становятся основным делом жизни. И это не удивительно для тех, кто знает собственные стихи Изабеллы Бочкаревой - стихи живописца и графика, наполненные светом и цветом.

        С той поры год для нее делится на два сезона: первый - красногорский, который и есть жизнь, второй же - московский, который состоит из воспоминаний о минувшей и ожиданий грядущей жизни. 
        Однако и та и, другая половина года равно наполнены работой. На Красной Горе, в основном, живопись и рисование, особенно, ранней весной и осенью, весной же и летом, и осенью - огород, сад, цветник, а еще - керамика и плетение, и вязание, и... смотрение, созерцание прозапас (и если кто думает, что созерцание - не работа, но безделье, пусть попробует вглядеться в желтую листву и увидеть в ней оттенки фиолетового; в Москве же - шитье, вязание, плетение и работы, которым не знаю другого имени, кроме как делание вещей, или предметов - будь то одежда, лоскутные покрывала, панно,  или украшения. Каждая вещь творится из материалов самых разных и неожиданных, для каждой придумывается своя технология. И, естественно, ни одна из вещей не повторяется - даже при желании повторить ее невозможно. Вообще, к рукодельным работам Izabo в полной мере относятся ахматовское определение: "Когда б вы знали, из какого сора растут стихи, не ведая стыда..." 
       

        И еще несколько слов о стилях работ Izabo , которые, кажется, напрямую связаны с образами жизни и внутренней биографией художника.
        Первым по хронологии, а не по главенству, назову, пожалуй, стиль артистический, который чаще всего встречается в одежде и в декоративных панно. Стиль этот восходит к "Миру искусства" и к истокам этого течения - европейской культуре средних веков, Возрождения, семнадцатого и восемнадцатого столетий; в живописи и графике Izabo он включает в себя и импрессионизм - одним словом, это та культурная почва, которая дана была в детстве и на которой произросло все остальное. 
        Другой стиль - варварский, он же - минимальный, хотя названия не отражают сути. Он очевиден в таких "грубых" украшениях, как "Бусы", встречается в тончайших пастелях и в деревенских интерьерах, написанных маслом, однако присутствует и в "артистических" панно. Приближаясь к примитиву, эти работы никогда не переступают его грани. По той простой причине, что не примитивизм лежит в основе этого стиля, а, напротив, утонченная и глубоко философская культура Дальнего Востока. Стремление к естественности, любование материалом и природной формой - это от Японии; обобщенность и лаконичность в пустоте - это от Китая (сравни пастель " Туманный день " и масло " Веранда ").
        И наконец, третий, всеобъемлющий стиль, который я именую крестьянским. Он присутствует, если не главенствует, во всех работах Isabo . И коль скоро в одежде, в лоскутных покрывалах , в декоре он явно читается по фольклорным, не обязательно русским, мотивам, то в других вещах порой присутствует незримо - как образ жизни, как мироощущение и способ мироприятия - как душа. По существу, можно сказать, что это - отсутствие стиля, коль скоро стиль - совокупность приемов, обозначающих индивидуальность художника, это отказ от себя ради того мгновения красоты, которое просится быть запечатленным. И только поэтому предметы, изображаемые на картоне или холсте, обретают свою собственную, независимую от воли художника жизнь. 
        То же самое происходит со словами в настоящее поэзии. Так что можно сказать, что каждая работа Izabo-художника - это стихотворение в цвете и линии.

Красная Горка

        Есть в Тверской губернии вблизи от Белого Городка, что на Волге, деревня Красная Горка, или Гора, как кому нравится. А в той деревне - старая изба. Она и четверть века назад, когда ее купили, была очень старой, а теперь и вовсе обветшала, сгнила под окна. Однако такой роскоши, такого богатства, какое имеется в этом срубе, и особенно - за его пределами, не найдешь ни в одной сокровищнице.

        Печь, пол, потолок, стены, окна, а в окнах - в каждом свои - деревья, травы, цветы, дикие и выращенные. Для стороннего глаза, может быть, ничего особенного - обычный среднерусский дом и среднерусский пейзаж, пожалуй, даже слишком равнинный. Драгоценен же он не тем, что необыкновенен, а тем, что любим, привычен и насмотрен. Каждый клочок земли, каждая кочка и куст знакомы, и оттого нежданней и заметней любая перемена; глаз не скользит по поверхности красоты, но видит ее вглубь, улавливает мгновения прекрасного, а таких мгновений на дню - тысяча.
        Остановить, запечатлеть мгновение - задача, которую может решить фотография. Запечатлеть же душу в остановленном мгновении может только художник. Isabo решает эту задачу с фотографической точностью - и в живописи, и в стихах. (К примеру, стихотворения - "Самое пленительное"   и "Still Life".) По существу, метод ее работы схож с каноном китайского художника, который не задумывается над тем, как, каким штрихом или мазком изобразить листву клена или ивы, траву или воду - он знает канон, кисть движется сама, обозначая на плоскости глубинные иероглифы души. Разница в том, что китаец не пишет с натуры, ее заменяет канон, а Isabo в совершенстве постигла натуру, и натура стала ее каноном.
        Все, что видите вы на ее работах - повторенье одних и тех же мотивов, которые в течение многих лет пишутся и рисуются в радиусе пятидесяти метров от красногорской избы.

        Но, может быть, все было бы иначе, иной была бы живопись и графика, и уж наверняка иными были бы вещи, одежда и украшения Isabo, когда бы не древняя крестьянская культура, ныне отдавшая Богу душу вместе с хранительницами ее - деревенскими старухами, Царство им Небесное. Великой удачей для художника стала возможность общения с ними, тогда еще живыми и бодрыми, великой удачей было - учиться у них. Нет, не тому, как ткать половики на ткацком стане или скоблить дресвой полы и стены, или целыми днями, не зная устали, гнуть спину на огороде - хотя и этому тоже; они, прожившие всю жизнь свою на одном месте, не бывавшие нигде дальше Кашина, до последних лет не знавшие ни электричества, ни телевизора, научили Isabo смотреть вглубь, а не вширь, научили отбрасывать всю не нужную для жизни информацию, но ухватывать и цепко удерживать то, чем, истинно, жив человек - живой землей  и живым небом.


        Это не просто красивые слова - это редкое научение отключать городское замутненное сознание времен постмодернизма, сохраняя при этом все богатство интеллигентной памяти и добавляя к ней память родовую, крестьянскую, изначальную. Впрочем, и это состояние лучше и точнее описано в стихах Изабеллы Бочкаревой.
        Именно это состояние воплощается в вещах и украшениях, явно современных, но не новодельных, пребывающих вне времени, и в графике, и в живописи Isabo.

Камертон - Серебряный век

Неожиданная выставка Изабеллы Бочкаревой (Из статьи искусствоведа Виктора Соловьева в "Литературной газете" от 28 июня 1995 года)

Поэт (сразу скажем мало печатающийся), известный переводчик скандинавской литературы, Изабелла Бочкарева, оказывается, еще и поразительно самобытный художник. Однако ее оригинальность не плод специальных усилий по выработке небывалых концепций и почерка. Как раз наоборот. Искусство Бочкаревой органично продолжает собой художественную культуру Серебряного века, хотя все ее вещи не так уж и трудно датировать концом нашего века.

Объясняя по моей просьбе свою удивительную незадетость злобой советского дня, художница отвечает, что была "помешана на старине и принимала от современности только то, что в ней от старины сохранилось". Позже я узнал, что она цитировала собственную прозу "Сказки Надежды Сергеевны". Далее по тексту там идет: "В ту жизнь я не просто тянулась - я жила там. В ранние сумерки я ходила пешком от Никитских ворот до Знаменки в Фундаметалку, в старинный особняк. Поднималась по неярко освещенной канделябрами лестнице и читала, читала в полупустом зале - читала Серебряный век. С замирающим сердцем ставила на стол стопки книг, прекрасно сохранившихся, зачастую неразрезанных даже, не знавших читательских рук. Я досиживала до закрытия, уходила по темным залам, когда-то бывшим человеческим жильем. На улице меня подхватывала метель... И мне казалось, что та жизнь не исчезла, что вот я сверну за угол, и там - или там, где за огромным зеркальным окном висит огромная люстра и виден угол золоченой рамы на стене, - или в завитках лилового гиацинта, подаренного мне во вьюжном феврале... Все во мне восставало против теперешней жизни"...

В качестве рецепта возрождения рассеченной культуры Мандельштам когда-то предлагал склеить своей кровью двух столетий позвонки. Бочкарева склеивает этот разрыв между нами и, в сущности таким недавним, Серебряным веком своим творчеством. Что ж, творчество и есть истинная кровь и судьба художника.

На выставке Эли, прошедшей в галерее "Предмет", были представлены живопись, пастели, костюмы, аппликативные гобелены, прелестные женские побрякушки, делающие милых дам живыми шедеврами, куклы... Всего не перечислишь. Кажется, что Эля, как и праматерь Ева, может создать вокруг современного Адама целый мир для уютной, согретой красотой и изяществом жизни.

        Эстетическая же первичность Бочкаревой имеет замечательно интересное доказательство: с бесстрашием первооткрывателя она пишет коронный цветок сецессии - ирисы. И они у нее такие, каких не сыщешь во всем обильном наследии модерна. Хотя при этом они плоть от плоти русского модерна, но только избавляют последний от излишне явной стилизации...